|
Рассказывают, что Олав конунг ездил по пирам на востоке в Вике и других краях. Однажды он пировал на хуторе, что зовется У Межи, С ним было очень много народу. Был с ним человек по имени Торстейн. Он был сыном Торкеля, сына Асгейра Дышла, сына Аудуна Гагача. Он был исландец и приехал к конунгу прошлой зимой.
Вечером, когда люди сидели за столами и пили, Олав конунг сказал, чтобы ночью никто из его людей не выходил один в отхожее место и каждый, кому понадобится выйти, просил бы соседа по постели пойти с ним. Иначе, мол, будет плохо.
Люди пировали до позднего вечера и, когда столы были убраны, легли спать.
К концу ночи проснулся исландец Торстейн, и захотелось ему встать с постели, но тот, кто лежал рядом с ним, спал так крепко, что Торстейн не стал его будить. Вот Торстейн встает, сует ноги в башмаки, накидывает толстый плащ и отправляется в нужное место. Оно было такое большое, что одиннадцать человек могли в нем сидеть с каждой стороны. Садится он на крайнее сиденье и, посидев некоторое время, видит, что у самого дальнего сиденья появляется черт и садится. Тогда Торстейн сказал:
— Кто это там?
Нечистый отвечает:
— Торкель Тощий, что погиб с Харальдом конунгом Боезубом.
— Откуда же ты сейчас? — спросил Торстейн. Тот сказал, что он прямо из ада.
— Ну и как там? — спросил Торстейн. Тот отвечает:
— А что ты хотел бы знать?
— Кто лучше всех терпит адскую муку?
— Сигурд Убийца Дракона Фафнира, — сказал черт.
— А какая у него мука?
— Он топит пылающую жаром печь, — отвечает привидение.
— Ну это уж не такая мука, — говорит Торстейн.
— Да, конечно, — сказал черт. — Ведь он сам топит.
— Все же это большое дело, — сказал Торстейн. — А кто хуже всех терпит муку?
Привидение отвечает:
— Старкад Старый. Он так вопит, что нам, бесам, это худшее из мучений. Из-за его воплей мы никогда не можем поспать.
— Какую же это муку он так плохо терпит? Ведь он всегда был здоровущий, как рассказывают.
— Он весь по щиколотки в огне.
— Ну это не такая уж великая мука, — сказал Торстейн, — для такого героя, как он.
— Не скажи, — отвечало привидение. — Ведь у него торчат из огня одни ступни.
— Да, это великая мука, — сказал Торстейн. — А ну-ка повопи немного, как он.
— Изволь, — сказал черт.
Он разинул пасть и страшно завыл, а Торстейн накинул себе на голову подол плаща. У Торстейна дух захватило от воя, и он сказал:
— Он всегда так вопит?
— О нет, — сказало привидение. — Так вопим мы, чертенята.
— Нет, ты повопи, как Старкад вопит, — сказал Торстейн.
— Пожалуйста, — сказал черт.
И он завопил так страшно, что Торстейн диву дался, как это маленький чертенок может так вопить, и он снова обмотал плащом себе голову, и ему показалось, что он сейчас упадет без чувств. Тогда черт спросил:
— Что же ты молчишь?
Торстейн ответил, придя в себя:
— Я молчу, потому что диву даюсь, как это у такого чертенка может быть такой страшный голос. Что же, это самый громкий вопль Старкада?
— Ничуть, — говорит тот. — Это его наименее громкий вопль.
| 
